“На травку” рассказ. Автор Вячеслав Шишков

"На травку" рассказ. Автор Вячеслав Шишков

Яков Мохов, наголодавшись в Питере, выхлопотал в фабричном комитете двухнедельный отпуск и укатил в Краснозвонск “на травку”.

– Это ты правильно, – сказал ему товарищ. – Краснозвонский уезд завсегда был сытый. Народ справно там живет. Вот и мне картошки пришлешь.

Ехать было очень голодно: на станциях – хоть шаром покати, пустыня.

Но лишь сошел в Краснозвонске с поезда, какой-то шершавый дядя с кнутом вырвал у него восьмушку махорки, сунул в руку полкаравая хлеба фунта в два, а тетка за маленькую катушку ниток дала десяток вареных яиц.

Яков Мохов весь расцвел.

– Господи… Вот так чудеса! – сел на лавочку да все без запинки и скушал.

– Полный резонт… – сказал он самому себе и в веселом настроении пошел на рынок: день воскресный, как раз базар.

Зычно бухали колокола к поздней обедне – церквей в городе много; зеленели сады, ласточки с веселым гамом резали воздух; к базару тянулись подводы; лошади откормленные, гладкие, народ приветливый и сытый.

А вот за мостом, у собора, и базар. Тороватый прасол продает целое стадо домашних уток, вот две большущих бочки масла, творогу, возы яиц. Хотя цены высокие, но у возов хвосты! – всяк пить-есть хочет.

Местные жители на чем свет ругают приезжих питерцев, которые ходят гурьбой по базару, у каждого за плечами мешок, в руках сумка со всякой всячиной: чулки, брюки, чашки, часы, сукно, ситец.

– И чего их пускают сюда? Гляди, как набивают цены-то. Приступу нет.

– Захочешь есть, так… Поди-ка побывай в Питере-то, нюхни-ка!.. Нужда гонит.

– У вас заработки. А у нас что?

– Заработки… Велики наши заработки.

Яков Мохов наблюдал все это издали, прислушивался, присматривался, наконец и сам принял участие.

Он подошел к рыжебородому, маленькому, похожему на колдуна, старичонке:

– А почем картошка?

– Картошка? – переспросил тот, хитроумно взглянув на покупателя, и поскреб под бородой. – Картошка у меня серебрянка называется, не скороспелка. Прямо с гряды. Вот какая картошка-то… Сахар! Триста целковых мера.

– Дорого.

– Дорого? – опять переспросил старик сердито. – Зато в городе. Не хочешь – не бери.

– Как это не бери? Я есть хочу!.. Чего тебе картошка-то стоит… Грош она стоит. Мародер этакий.

– Стой, стой! Ты не лайся… Ну, ладно, взял я, скажем, триста рублей с тебя, – а что я на них могу купить? Ну-ка, скажи! Три фунта соли. Понял?

– Верно, верно!

Кругом загалдели, собиралась толпа.

– Вот рубаху сейчас купил! – крикнул парень. – Пятьсот рублей. А она греет, что ль? Ситец!

– Лошадь – тридцать тысяч! Колесо – две тыщи. Коса, уж на что коса и та шестьсот. Ха!

Яков Мохов улыбался, глаза его сверкали.

– Вот у тебя, я вижу, сапоги новые обуты, – задорно сказал старик колдун и подбоченился. – Во сколько их ценишь? В три тыщи? А я кладу за них четыре рубля с полтиной, как до революции, а свою картошку пятиалтынный мера. Это сколько же выходит? Тридцать мер? Так и есть… Вот получай тридцать мер да разувайся, ежели на то пошло! Желаешь?

– Ха-ха-ха! Разувайся, товарищ, разувайся! – подзуживали ротозеи.

– Заплачешь ведь! – возвышая голос, чтоб заглушить поднявшийся шум и хохот, говорил Яков Мохов. – Спятишься, старый хрен… Ведь тридцать мер, ежели по три сотни – девять тысяч выходит, а я три прошу. Взвоешь ведь!

– Кто, я? Ничего не взвою. Разувайся, и никаких!

– Не валяй ваньку-то! До старости лет дожил, а дурак.

– Может статься, и дурак, да не дурашней сына твово батьки.

– Ха-ха-ха!

– А где у тебя картошка-то? У тебя и картошки-то полторы меры.

– Поедем. Живо накопаю. У меня две девки!

– Где ему? – подзуживали зеваки. – Он только бахвалится. Поди и сапоги-то не его, а для прогулу взял.

– Известно, не его! – подмигнул старик зевакам. – Ему и во сне-то не снилось таких собственных сапогов носить.

– Ишь, ишь закраснел как!

– Едем, черт тя дери, едем!! – крикнул взбешенный Яков Мохов и залез в телегу к старику.

Вышло чудо как-то и нелепо. Ну, для чего он продал сапоги? И куда ему тридцать мер картошки? Ему масла надо, крупы, яиц, хлеба.

Тьфу!.. Он с досадой посматривал на сутулую спину колдуна, на его хитрые, с прищуром, глаза, на клокастую рыжую, с сильной проседью бороду.

Но лишь только выехали за город, досады как не бывало. Кругом лежали желто-золотистые нивы и зеленые поля, виднелись рощи, перелески, то здесь, то там белели церкви. Воздух насыщен пряным густым теплом, солнце склоняется к западу, по пажитям чинно расхаживали грачи, а в выси все еще звенели песни жаворонков.

– Ух, ты! Давно я не был в деревне. Я ведь тоже из мужиков.

– Так-так-так… Само хорошо, – живо откликнулся старик.

– А служу на фабрике в Петербурге.

– Так-так-так… Благодарим покорно… Оно и видать: краски-то никакой в лице нету… А кость широкая. Поди харч плохой?

– Ну да… А после пасхи в больнице месяц вылежал.

– Так-так-так… И чего вы, ребята, например, все мутите? За дело бы надо. Нешто это жизнь?

– А тебе плохо? Наверно, помещичью землю поделили? А?

– Насчет землицы – это правда, землица отошла к нам от барина добрая. Благодарим покорно… И лесок есть, и сад, а яблоки – во! – в два кулака другой не уложишь, да еще пасека… Все под мужиком теперича!

Старик свесил с телеги ноги, покрутил головой и скрипуче засмеялся, его маленький круглый носик совсем потонул между толстых лоснящихся волосатых щек.

– Вспомнил штуку… Хошь – расскажу? Тут в пятом годе такая канитель вышла с помещиком-то нашим, что страсть. Погромишко, вишь ты, мужики-то устроили, то есть все покострячили – дым коромыслом! А я поопасался ехать, как бы чего не вышло, думаю. Одначе баба забранилась: “Дурак, грит, ты… Эвот, люди возами добро возят. Грыжа, грит, ты собачья!” Оделся я, поехал. А там уж и взять нечего: что муку, что небиль, али платье – все расхватали, чисто под метелку. Нет, думаю, надо, что ни то и мне, а то старуха глотку переест. Гляжу – чан большущий, дубовый, ведер на сорок, на боку лежит. Я его в сани, грузный черт, аж становую жилу надорвал. Вот поворотил я с ним домой, да и подумал: “А на кой леший мне чан?” А сам глазом шарю, нет ли еще чего билизовать: значит, в антирес входить начал. Гляжу, кобель барский, тощий такой, согнулся в дугу, будто стрючок, шуба-то на нам короткая, а мороз. И стал я за ним гоняться, ну вступило в мысли поймать да и поймать. Чисто ошалел тогда. То ись до того упрел, гонявшись, аж душа вон. Одначе изловчился, пал на него, а он меня цоп за нос! – едва не отгрыз. Скрутил я его кушаком, да в чан-то и посадил, и сам туда залез, а кушак-то вокруг себя, чтобы, значит, не убег кобель-то. И поехали мы с ним, благословясь, домой, как сенаторы. Вот ладно. Вдруг откуда ни возьмись – черкесцы – у соседнего барина, слышь, служили они, за мной… Я как начал нахлестывать кобылу-то, они за мной. Ке-эк в это времечко дорога крутанула, сани верх копыльями, все на свете перекувылилось, тут нас с кобельком чан-то и накрыл, двух дураков. Живым манером это черкесцы опять чан перевернули и почали меня плетками драть. Дерут, а мне смешно: кобелишко-то со страху кушак мог оборвать, да как сиганет, отбежал в отдаленье, да ну гавкать дурноматом. Тут и черкесцы засмеялись, ей-богу право, бросили меня драть-то. Я встал на ноги, один как порснет мне в морду кулаком, я опять слетел. Только было подымусь, как порснет по уху, я опять в снег башкой. Я караул заорал, взмолился. Бросили. Распрощался я тут с ними честь по чести и пошел ни с чем домой, потому кобыленки и след простыл. Иду да кровью отплевываюсь, зуб мне вышибли, самый клык.

Старичонка долго хохотал, подстегивая лошадь; грустно улыбался и Яков Мохов.

– Вот видишь, – сказал он старику. – Разве это порядок? А теперь кто тебя пальцем может пошевелить? Никто.

– Как есть – никто! – Старик помолчал и сказал раздумчиво. – Оно верно, что с этим уставом с теперешним можно было бы жить, кабы удовольствие… А то, вишь, никакого удовольствия: ни тебе сахару, ни чаю, ни гвоздя. Тьфу! Эвот селедка, уж на что дерьмо и та в сотню въехала. А бывало, на сотню-то две коровы да коня купишь. – Он ударил себя кнутом по голенищу, защурился и закрутил головой. – И деньжищ энтих теперя у всех крещеных – гибель! А впрочем, – что в деньгах? Бумага и бумага… А удовольствия никакого тебе нету. Да-а… Так-так… Ну вот, например, вы, фабричные – коего черта, прости бог, не вырабатываете ситцы да сукно? Оглашенные вы эдакие, будьте вы неладны! – вдруг переменив тон, крякнул старик.

Лицо его стало строго, но глаза смеялись.

Яков Мохов ответил не сразу. Долго глядел на него в упор, потом сказал:

– Темный вы народ, жадный. Вам бы только в брюхо все. Есть селедка в аршин величиной, есть ситный, вот мужику и хорошо. А что, ежели его в зубы урядник лупцевал, да землишки было – кот наплакал, – это мужик забыл. Вот ты плачешь, что фабрики стоят. А где взять хлопка, угля, нефти, железа? Ведь все это тю-тю от нас! Поди-ка повоюй, говорят.

– Ране было же.

– Так зато раньше и помещик был. Раньше и исправник был, и земли у тебя не было. Ну что, ежели тебе дадут, к примеру, сто аршин ситцу, двадцать аршин сукна, пуд мыла да пуд сахару и скажут: получай, только помни, все обернется по-старому, снова будешь не хозяином, а холуем последним. Согласишься?

Старик вздыхал, крутил головой, покрякивал, потом сказал:

– Нет! – и нахлобучил шапку.

– Ну а ежели водки еще в придачу? И бочонок самолучших сельдей? А? улыбнулся Яков.

Старик захохотал и мрачно сплюнул:

– Благодарим покорно… Ха-ха-ха! Вот так заганул загадку. Водка! А?! Да у меня своя брага сварена, ей-богу право. Вот приедем, угощу. Эвот и село наше.

Через полчаса сидели за самоваром. Две девицы – Дарья с Марьей, одна другой краше – наперебой потчевали гостя:

– С преснушечками-то, с соченьками-то… Уж не взыщите, мы по-деревенски.

И хозяин весело покрикивал:

– Намазывай толще маслом-то, не жалей, не купленное. Эй, Марья, а ну-ка в погреб, бражки бы похолодней!

С крепкой браги Якова бросило в краску, и в глазах замелькало.

“Этакая благодать, – подумал он, – вот бы пожить-то где”, – и поддел на ложку густого пахучего меду.

– Живем, благодарю покорно, ничего… – громко чавкая и запивая брагой, сказал старик. – Только вот в чем суть: бог урожай послал очень даже примечательный, а убираться не с кем: я стар, а девкам одним не управиться… Вот беда-то…

Яков Мохов поставил на стол блюдце и несмело сказал:

– А что, ежели я бы? Насчет работы-то. Я могу.

– Да ну? – вскричал захмелевший старик. – Ах, ты ясён колпак… Яков Иваныч, друг!.. Неужели остался? А уж насчет жратвы мы тебя побережем, то ись так будем ублажать, ну прямо лопнешь по всем пунхтам. А девки-то, девки-то у меня – малина!.. – Он подмигнул на зардевшихся девиц и вдруг: А ты женатый?

– И не думал.

– Ну?! Право слово? Девки, слышали?

Девки зарделись пуще и заходили козырем, грудь вперед, как на подносе.

Хозяин захихикал скрипучим смехом, подскочил к сундуку:

– Раз! – выбросил он новые сапоги. – Первый сорт, со скрипом… Два! – выбросил другую пару. – Три, четыре, пять – это девкины! Нна! Уж насчет обувки – извини – вполне имеем. Ха-ха-ха! Уж извини. То ись надул я тебя, Яков Иваныч, вот как… То ись на рынке-то. Не сапоги твои, ты мне нужен, ты! Приглянулся ты мне: большой да широкий. Дай, думаю, уманю. Ха-ха-ха! Благодарим покорно. Оно как по писаному и обернулось. Чисто камедь… Ах ты, ясён колпак. Дарья, браги!! Марья, ходи веселей! Не зевай, девки, холостой ведь он…

Яков Иваныч улыбался.

1918

"На травку" рассказ. Автор Вячеслав Шишков

 

"На травку" рассказ. Автор Вячеслав Шишков

TELEGRAM BARCAFFE

Адаптивная картинка
Картинка при наведении
"На травку" рассказ. Автор Вячеслав Шишков
7

Публикация:

не в сети 5 дней

Стеллочка

"На травку" рассказ. Автор Вячеслав Шишков 4 943
Очень милая курносая и сероглазая ведьмочка, практикантка Выбегаллы и, видимо, симпатия Саши Привалова.
Комментарии: 7Публикации: 850Регистрация: 13-09-2019
Если Вам понравилась статья, поделитесь ею в соц.сетях!

© 2019 - 2024 BarCaffe · Информация в интернете общая, а ссылка дело воспитания!

Авторизация
*
*

Регистрация
*
*
*
Генерация пароля