Тиль Уленшпигель (культурный код). Всё получилось не так, как мечталось.

Коллеги, со многими из вас наверняка не единожды случалось так, что, перечитав спустя длительный период времени какое-​либо произведение, вы вдруг начинали осознавать истинный масштаб и красоту авторского замысла, обнаруживали ранее ускользнувшие от внимания смыслы и аналогии.

Когда история делает очередной свой виток по пресловутой спирали и повторяется то ли в виде фарса, то ли в виде новой драмы, возникает повод вновь обратиться к антиутопиям Оруэлла или пророчествам Достоевского. Впрочем, наиболее часто, как мне кажется, цитируют Михаила Афанасьевича Булгакова, в связи с происходящими на Украине событиями.

И каждый раз хочется воскликнуть: «Надо же, как будто про сегодняшний день написано!»

Или: «Столько времени прошло, а ничего не поменялось!»

Великолепнейший роман Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле» был прочитан в далеком советском отрочестве. Незнание или непонимание в силу возраста нюансов исторического контекста приводили к определенным сложностям восприятия, к тому же произведение изобилует аутентичными, без перевода на русский язык, именами, топонимами, названиями питий и яств и т.д. Тем не менее, книга и тогда произвела неизгладимое впечатление. Чего стоят «детские игры» инфанта Филиппа, сжигающего на медленном огне «еретика» – подаренную королю маленькую обезьянку. Или описания пирушек, где реки пива и вина заедаются приготовленными на вертеле каплунами, брабантскими кровяными колбасками, нежной форелью и рагу из петушиных гребешков в пряном соусе.

Сейчас, перечитав этот бесспорный литературный шедевр, я вдруг окончательно осознал, что мы и Запад никогда не придем к единому ментальному знаменателю – настолько сильно и настолько давно мы разные.

Книга повествует о событиях шестнадцатого века, когда Европу охватила Реформация. «Гегемон» того времени, Священная Римская империя, в лице императора Карла V Габсбурга, пытается сохранить своё могущество и поправить расстроенные финансы – извечная проблема всех венценосных особ. Карлу наследует сын Филипп, религиозный фанатик, уверенный в своей божественной миссии – уничтожить всех еретиков и очаги ереси. По совершенно случайному совпадению, королю такими очагами видятся богатые фламандские города. Но для грабежа и резни необходим формальный повод.

Интересен эпизод в Антверпене, когда провокаторы, чьи действия были санкционированы папской канцелярией и королевской властью, подбивают местный люд на осквернение и разграбление католических храмов (идеи Реформации и критика католицизма уже имели популярность в городских слоях). Призыв, пусть и не сразу, но всё же находит отклик у прихожан, еще вчера клявшихся в верности «нашей матери – святой католической церкви». Добившись цели, провокаторы перебираются в Гаагу и другие города. Повод  для «заступничества» создан.

Не напоминает ли это «химические атаки» и «девочку Бану»? Озабоченность «преследованием инакомыслящих» и “отсутствием демократии”? В конце концов, «звіряче побиття дітей»? Технологии манипуляции массовым сознанием появились не сегодня и не вчера, а «демократические бомбардировки» случались задолго до изобретения бомб и провозглашения демократии …

Еще из занятных аналогий – визит более трехсот благородных персон в брюссельский дворец герцогини Пармской (герцогиня была штатгальтером в Нидерландах, т.е. представителем центральной власти – испанского короля):

Войдя в залу, они передали герцогине бумагу, в которой просили ее добиться от короля Филиппа отмены указов о вероисповедании и об учреждении испанской инквизиции, ибо, утверждали они, помянутые указы вызывают в народе недовольство, недовольство же может вылиться в мятеж и повлечь за собой разор и оскудение всей земли. Это ходатайство получило название «Соглашения». Берлеймон, который впоследствии предал родину и учинил в отечестве своем жестокую расправу, находился в эту минуту подле герцогини; глумясь над бедностью некоторых конфедератов-​дворян, он сказал правительнице:

— Не бойтесь, ваша светлость, — это же нищие — это же гезы!

Этим он хотел сказать, что дворяне разорились то ли на коронной службе, то ли стараясь перещеголять по части роскоши испанских сеньоров.

Выражая свое презрение к словам Берлеймона, конфедераты потом объявили, что они «почитают за честь именоваться и называться Гезами, ибо они обнищали, служа королю и заботясь о благе народном». Они стали носить на шее золотую медаль, на одной стороне которой было вычеканено изображение короля, а на другой — две руки, сплетенные над нищенской сумой, и надпись: «Верны королю вплоть до нищенской сумы». На шляпах и шапках они носили золотые бляшки в виде кружек и шапчонок, какие бывают у нищих.

Чем-​то похоже на вассальную зависимость Европы от США, не правда ли? Такая же иррациональная, не отвечающая национальным интересам преданность и покорность.

Но все эти политические и военные игры «благородных», национально-​освободительная борьба под знаменами Реформации – всё это фон, на котором автор детально показывает «маленького человека» – европейца, которому выпало жить при смене эпох и формаций. Каким он предстает перед читателем?

Например, два самых главных положительных героя таковы: плут и пройдоха Уленшпигель, искусству обмана людей которого позавидовал бы сам Остап Бендер, и его друг Ламме, фантастический обжора, для которого безудержное чревоугодие является смыслом существования. В течение всего повествования Ламме будет искать сбежавшую от него жену, от расстройств и печали объедаясь сверх всякой меры.

Прочие типажи, за редким исключением, тоже не являются эталоном добродетели, а то и вовсе представляют собой галерею моральных уродов:

брат Клааса, отца Уленшпигеля, обманывает паломников-​богомольцев и неплохо на этом богатеет, его любимой забавой является стравливание одних богомольцев с другими, чтобы те в жестокой драке, по возможности, нанесли бы друг другу максимум увечий, это доставляет ему наслаждение;

трактирщик подаёт голодным слепцам большую миску с обглоданными костями, слепцы, полагая, что мясо съедено кем-​то из собратьев по несчастью, начинают бить друг друга, вызвав тем самым у публики бурное веселье;

мать использует свою красивую дочь в качестве приманки: та сидит у открытого окошка и строит зевакам глазки, клюнувшие теряют голову и, сболтнув лишнего, обрекают себя на костёр;

ведунья Катлина не смогла вылечить корову соседа, тот донес, обвинив её в колдовстве, и под жесточайшими пытками несчастная женщина сходит с ума;

Клаас пустил к себе на постой еретика, сосед рыбник подглядел и донес, после чего Клааса самого обвинили в ереси и сожгли;

тот же самый рыбник, недовольный полученным за донос вознаграждением, доносит уже на вдову Клааса и её сына Уленшпигеля, после чего мать подвергают мучительным пыткам на глазах сына, а сына пытают на глазах матери.

Нередко в описании внешности героев автор доходит практически до гротеска:

“Старая ведьма… Рожа точно шумовка, – подумал он, – глаза холодные и лживые, вместо улыбки выходит гримаса – премилая, я вам доложу, старушка!” – это о старухе-​наушнице (наушница – доносчица)

“Стевенихе было уже за шестьдесят, лицо её сморщилось, как печёное яблоко, и пожелтело от злобы. Посредине лица торчал нос, как совиный клюв. В глазах застыла холодная жадность. Два длинных клыка торчали из высохшего рта. На левой щеке расползлось громадное багровое родимое пятно.” – это уже о другой старухе, тоже наушнице.

Надо заметить, тема предательства и доносительства в романе раскрыта в полной мере. Историю не переписать и факты не отринуть: европейцы столетиями предавали и продавали друг друга, и те, кто отправились в новооткрытые земли, ущербную мораль свою и тягу к истреблению захватили с собой. Если бы Довлатов был современником Костера, на свой сакраментальный вопрос, кто же всё-​таки написал четыре миллиона доносов, он получил бы однозначный и исчерпывающий ответ: это те самые люди, чей образ мыслей и чья логика действий легли в основу всего того, что позднее будет наречено протестантской этикой и которую неоднократно будут пытаться противопоставить «русской лени», «русскому варварству», «русскому невежеству».

Кстати, о невежестве. В книге есть эпизод с ослом, в которого якобы «вселился бес» и собравшиеся вокруг животного кумушки рассуждают о том, что неплохо бы предать его суду. Из страха перед «сатаной» никто не решается этого сделать, а оказавшийся рядом Уленшпигель не преминул воспользоваться столь удачно подвернувшимся транспортным средством. Дело в том, что суды над животными в Европе не были редкостью, причем судили их и в XVII, и даже в XVIII веке, когда в оборот уже был введен термин «просвещенный абсолютизм». Судили свиней, коров, ослов, птиц и даже крыс. Стараясь соблюдать все необходимые для того времени юридические процедуры. Обвинения были самые разные: колдовство, нападение на людей, порча посевов.

Говорится ли о чём-​либо подобном в русских исторических источниках? Лично мне не доводилось слышать, чтобы кто-​нибудь из историков ответил утвердительно. Во всяком случае, как о массовой и длительной практике – совершенно точно.

Но вернемся к общей сюжетной линии. Король Филипп отправляет в Нидерланды отборное войско во главе с герцогом Альбой. Выпотрошив богатые провинции и затопив их в крови, король в ответ получает восстания и войну. Уленшпигель со своим неизменным другом Ламме и верной подругой Неле активно включаются в борьбу. Авторский акцент смещается на новое вероучение, во имя которого мученики-​реформаты стоически принимают самую лютую казнь. Повествование начинает изобиловать библейскими образами, аллюзиями, символизмом. Так, например, Неле, перенявшая от матери дар ведуньи, вместе с Уленшпигелем принимает снадобье, которое погружает их в необычный сон. Сновидения должны дать им ответ на вопрос: чем они могут помочь своей истерзанной родине, дабы избавить её от горя и страданий. С этого момента ключевым нарративом становится поиск Семерых, и найти их можно там, где смерть, убийства, слёзы и кровь. Всего этого оказывается в избытке, к финалу Уленшпигель и Неле, снова с помощью снадобья, находят тех, кого искали. Семеро – это Семь смертных грехов.

И Уленшпигель обратился к блуждающим огням.

— Вы — пламя, — сказал он, — так делайте же свое дело!

И блуждающие огни обступили Семерых, и те загорелись и превратились в пепел.

И потекла река крови.

Из пепла возникло семь других образов. Один из них сказал:

— Прежде мне имя было — Гордыня, а теперь я зовусь — Благородная гордость.

Потом заговорили другие, и Уленшпигель и Неле узнали, что Скупость преобразилась в Бережливость, Гнев — в Живость, Чревоугодие — в Аппетит, Зависть — в Соревнование, Лень — в Мечту поэтов и мудрецов. А Похоть, только что сидевшая на козе, превратилась в красавицу, имя которой было Любовь.

Вот так, аллегорично и художественно, Шарль де Костер как бы “отсекает” прошлое, и в нём навсегда остаются человеческие пороки, горе, слёзы, костры инквизиции…

Красиво, но, к сожалению, реальность не просто была другой. Наступившее протестантское будущее было еще дальше от светлого идеала, чем мрачное прошлое.

Давайте рассмотрим то, о чём умолчал автор, ведь мы с вами знаем, что было дальше, вплоть до сего дня.

Итак, освободительная борьба (в романе речь в первую очередь о Нидерландах, хотя упоминаются и французские гугеноты, и немецкие реформаты, которых князья брали под свою защиту) проходила под идеями нового вероучения – кальвинизма. Именно кальвинизм стал основным направлением протестантизма, его догматы легли в основу протестантской морали, или, более точно, протестантской трудовой этики. Вопреки встречающемуся ошибочному мнению, Кальвин не постулировал стремление к обогащению как добродетель, он просто убрал из веры всё лишнее (индульгенции, пышные и сложные обряды, статуи, изображения и т.д.) и заявил, что спасение для каждого уже заранее либо предопределено, либо нет (догмат о предопределении), и что единственным источником божественного откровения для христианина должно быть Священное Писание. И поскольку сказано было “в поте лица будешь добывать хлеб свой”, протестанты одной из главных христианских обязанностей считали обязанность трудиться, трудиться много и прилежно. Очень скоро протестанты “творчески доработали” свои основные религиозные идеи: кроме труда как такового, добродетелью стало считаться и достижение успехов на трудовом поприще. Вроде бы всё логично и пока что не противоречило христианской морали. Тем не менее, первый шаг был сделан. Вспомним также, что это было время слома феодальной формации, и города (которые, собственно, даже не вписывались в феодальную триаду “те, кто пашут; те кто молятся; те, кто воюют” ) выпестовали инициативных, энергичных, предприимчивых, им уже были бесконечно чужды старые традиции, сословные перегородки лишь мешали достижению успеха. Финансового успеха.

Вот так, обвиняя (вполне заслуженно) католическую церковь в стяжательстве и сребролюбии, протестанты создали новую религию – религию денег.

Прощаясь со средневековьем, европейцы, образно выражаясь, прошли через сложную и мучительную инициацию кострами инквизиции, чтобы надолго закрепить за собой право поклоняться золотому тельцу. Идеалисты, безропотно шедшие на костёр, просто еще не знали об этом.

Источник

 

Тиль Уленшпигель (культурный код). Всё получилось не так, как мечталось.
Тиль Уленшпигель (культурный код). Всё получилось не так, как мечталось.
10

Публикация:

не в сети 10 часов

Виктор Корнеев

Тиль Уленшпигель (культурный код). Всё получилось не так, как мечталось. 2 355
«Здоровенный детина в тренировочных брюках и в полосатой гавайке навыпуск». Курит сигареты. С удовольствием троллит окружающих.
Комментарии: 75Публикации: 264Регистрация: 08-09-2019
Если Вам понравилась статья, поделитесь ею в соц.сетях!

© 2019 - 2022 BarCaffe · Информация в интернете общая, а ссылка дело воспитания!

Авторизация
*
*

Регистрация
*
*
*
Генерация пароля