“Последний предприниматель” рассказ. Автор Сергей Баймухаметов из книги “Прописные истины”

"Последний предприниматель" рассказ. Автор Сергей Баймухаметов из книги "Прописные истины"

Игнат Федин, плюгавый пятидесятилетний мужичонка, сивый, краснолицый, смирный и незаметный, был в округе своего рода знаменитостью. Такие, как он, словно созданы играть пятые или даже десятые роли, подхихикивать чужому остроумию, быть на подхвате, – с готовностью подчиняться чужой воле; зачастую они становятся козлами отпущения, безответным объектом злых и безобидных шуток.

Но дело не в этом. Знаменитым Игната сделала его Третья Нога…

Игнат появился в Полудинском совхозе в те годы, когда дремотная жизнь казахстанских и сибирских сел, пришпоренная временем, понеслась вскачь. Но постепенно все утряслось, жизнь входила в свою будничную колею, сглаживала острые грани; новое изменяло старое, а старое перемалывало, подгоняло под себя новое.

* * *

Потемнели, осели когда-то режущие глаз своей необычностью «финские домики» первоцелинников, на обшивку многих из них заботливые хозяева набили дранку, обмазали и побелили – для тепла. Появились сараи, клети и подклети. И когда отхлынуло, успокоилось, устоялось – никому уже и дела не было, кто здесь местный, коренной, а кто пришлый.

А что касается Игната, то он своей незаметностью так прочно вошел в жизнь села, что всем казалось, будто кто-кто, а уж Игнат-то жил здесь всегда, с самого рождения своего. И никого не удивляло, что пожилой уже человек живет один-одинешенек, без жены и детей, неприбранный и неустроенный. Казалось, так и должно быть. Видимо, секрет в том, что испокон веков в каждом селе живут такие вот бобыли, неудачники, недотепы, и без них картина села была бы неполной, незаконченной. Игнат и заполнил это пустое место.

Лет восемь назад Игнат ушел на пенсию по инвалидности. Ещё дешево отделался. В ремонтной мастерской – как уж это случилось, до сих пор тайна – сорвался подвешенный на талях тракторный двигатель. Рванулся Игнат в сторону, но поскользнулся на залитом машинным маслом цементном полу, упал. Стекла задрожали, когда семисоткилограммовая махина рухнула рядом с распростертым телом и, завалившись набок, припечатала правую ногу Игната к полу.

Два перелома кости в голени, раздробленная стопа – вот и всё. А чуть бы в сторону – и нет человека.

Из больницы Игнат вышел инвалидом третьей группы. Ходил по селу, сильно припадая на покалеченную ногу, пьяный и весёлый; всё рассказывал, как удивлялись врачи его неслыханному везению, пророчили долгую жизнь.

Работать он устроился сторожем в совхозную контору – на пенсию не проживешь. Осень и зиму провел в тепле. Все свободные дни пропадал в мастерской, то и дело видели, как он бежит в магазин. Но сам пил мало: угощал мужиков.

А летом, после сева, Игнат удивил село: проехал по улицам на нещадно тарахтящей, изрыгающей клубы густого синего дыма диковинной машине, которую тут же и окрестили – Третья Нога.

Этот драндулет – плод мужицкой смекалки и умелых рук – по простоте своей превосходил, наверно, все известные машины и по виду походил на помесь телеги с мотоциклом. На четырех колесах от сцепа сеялки был укреплен дощатый помост, сбитый двумя полосами железа. На переднем его крае установлен дряхлый двигатель от мотоцикла ИЖ-56. В середине, как гриб поганка на тонкой ножке, возвышалась рулевая колонка с огромной автомобильной баранкой. А сам Игнат восседал на дырчатом железном сиденье, удобном, пружинящем. Его Игнат снял со старых конных граблей.

Третья Нога и есть Третья Нога. И никогда бы она не стала Пилорамой и Лесопилкой, если бы не увидел как-то Игнат на складе МТМ полуразобранную и списанную за ненадобностью бензопилу «Дружба» еще первых выпусков.
Игната осенило. Литр водки – и она перешла к нему. Недели две возился он с этим железным хламом, и настал наконец, день, когда движок выстрелил раз, другой и не замолк, как всегда, а затарахтел громко и торопливо, словно радуясь прорезавшемуся голосу.

С этого лета и началась известность Игната Федина, ставшего своим человеком во всех окрестных селах: Успенке, Уткине, Романовке, Фурмановке, Раздольном… Мало того, люди из райцентра, никогда не видевшие Игната в глаза, при имени его тотчас же откликались: «А-а, Третья Нога, знаем…»

Еще Игнатово изобретение называли Пилорамой, Лесопилкой, Комбайном, а то и просто – Колымагой.

Сегодня Игнат работает в Романовке, у Гали Рамазановой, обрусевшей татарки, живущей с двумя сыновьями в приземистом домике на краю села, напротив длинного, обшарпанного, похожего на амбар клуба. В ее дворе он чувствует себя хозяином. Да и не только у нее.

Есть дома, где пол и столы блестят нездешней полированной и холодной чистотой, в углах стоят кресла под торшерами, а мясо и молоко хранят в громадных белых холодильниках – туда Игната почему-то не приглашают, там без него обходятся. А вот в таких, обнесенных изгородью из жердин, по старинке еще, где колья подгнили и завалились и никто на них внимания не обращает, некому потому что, – в таких домах Игнат всегда желанный гость.

Дрова свалены в глубине двора, под навесом. Игнат выбрал бревно покороче, плотно уложил его на землю и посередине вырубил топором широкий и глубокий паз. Теперь можно работать: бревна будут лежать в пазу надежно, не хуже, чем на козлах.

Мотор завелся с одного оборота. Игнат погонял его немного вхолостую, потом медленно подвел полотно к бревну, и когда металл зубьев врезался в нежную бересту и напрягшиеся руки ощутили первый толчок, Игнат слегка усилил нажим и почувствовал, как сочно вошли зубья в податливую древесину: запахло теплыми и влажными опилками.

Игнат пилил с привычным удовольствием, не спеша подкатывая новые и новые бревна, и мысли текли такие же привычные и неторопливые. Он думал о том, какие все же люди умные: вот, придумали пилу с мотором – ни пота, ни мозолей – пили да радуйся. Да разве только это. Много чего люди напридумывали такого, что и представить себе нельзя. И от того, что люди такие умные и много чего еще напридумывают, Игнату почему-то становилось легко и радостно.

Потом он стал думать о том, какой он умный и находчивый человек, и как здорово он придумал себе машину и пилу, и как хорошо, что после зимы всегда наступает лето и он больше не ходит в пропахшую табаком контору, а сам себе хозяин: ездит по селам, пилит людям дрова и деньги зарабатывает, небольшие, конечно, деньги, не шабашник же он, и себе удовольствие, и людям хорошо.

Взять, например, Галю Рамазанову: кто ей напилил бы дров, не будь его, Игната. Муж её, совхозный тракторист, лет шесть назад поехал в город купить одежды к зиме, да так и не вернулся, до сих пор покупает. А Галя живет, не жалуется: зимой пацаны на центральной усадьбе, в школьном интернате, летом в пионерлагере, а сама она с утра до вечера на ферме. Зато и деньги есть, и дети устроены, и в институты поступят: Галя их вытянет, и себе на старость что-нибудь кроме пенсии останется. Раз в год Галя уезжает по путевке на юг. Возвращается тихая, похудевшая, и долго ещё в глазах её не угасает сухой и горячий блеск. Но кому какое дело до короткого бабьего праздника. У неё – месяц, а у него, например, целое лето – праздник. Кому какое дело.

Штабель бревен уменьшился почти наполовину, когда пришла с полуденной дойки Галя. Ни дети, ни тяжелая работа, ни годы не убили ещё в ней женщину. Но это уже последний всплеск. Ещё несколько лет, и от того малого, что пока есть, ничего не останется – одно только имя, что женщина.

– Как работается, Игнат? Смотри, здоровую ногу не отпили, – сказала она, устало садясь на скамеечку у входа в дом.

– Нога-то что! – с готовностью откликнулся Игнат. – Мне главное, чтобы последнее не отпилить. А ты про ногу…

– Да неужто еще не отпилил? – притворно изумилась Галя. – А я-то думаю: чего это девки по деревням ревмя ревут. Оказывается, от тебя, грозного… хахаля. Вон ты, оказывается, какие дрова пилишь?!

– Насчет дров мы мастаки! – подхватил Игнат. Ему нравился такой разговор. – Нас хлебом не корми, дай только дрова попилить. Было бы с кем, хе-хе-хе!

– Ну, ладно, – поскучнела вдруг Галя. – Проголодался, наверно. Сейчас накормлю…

В доме пахло картошкой, жаренной на сале, и грибным супом. Игнат прошел в комнату и сел за круглый стол, покрытый тяжелой скатертью в синих квадратах и сверху еще тонкой прозрачной клеенкой.

За эти восемь лет, что он ездил по селам, сложился своеобразный порядок угощения Игната, полностью соответствующий его незатейливым вкусам. Как всегда, как в любом доме здесь, на столе появилась поллитровая баночка самогонки, плотно закрытая белой капроновой крышкой, и глубокая тарелка соленых груздей. Грузди здесь вообще-то и за грибы не считаются: полным-полны ими березовые колки, скот их топчет. Они не для тонкого вкуса, но Игнату как раз и нравится в них эта прямая грубая острота.

Он налил Гале в старую граненую рюмку и себе в стакан недолил примерно на два пальца. Потом можно пить и понемногу, но первую, самую сладкую, на голодный желудок да с хорошей закуской – только так, чтобы сполна почувствовать всем ртом, глоткой, всем нутром обжигающую горечь.

Игнат медленно, наслаждаясь, выцедил стакан и посидел немного, закрыв глаза. И потом только начал жадно есть грузди, мыча от удовольствия. Галя закрыла банку крышкой и вынесла в сени, в холодок: во время работы Игнат больше стакана не пил. Всё остальное – на вечер.

Августовское солнце, спрятанное за легкой дымкой облаков, только-только начало клониться к западу, когда на дворе Гали Рамазановой вновь оглушительно затарахтела бензопила. После обеда Игнат работал с особым удовольствием, приправленным острым чувством ожидания, нетерпения. Приближались самые приятные часы.

Ближе к вечеру с поля, с сенокоса, с ферм группами и поодиночке потянулись к селу мужики. Запыленные, усталые, весёлые, пропахшие соляркой, бензином, навозом, сухим ароматом трав и земли.

– Здорово, Игнат!

– Здорово! Здоровей видали…

– Да уж здоровей тебя у нас не найдешь…

– Это точно: гля, сколько дров наломал…

– Ему бы еще ножовку, так он бы все леса вокруг поспиливал!

– Гы-гы-гы!

– Дай-ка я попробую, Игнат.

– Пили, если силу девать некуда.

– Дай, дай ему, Игнат, пусть попилит. Он в поле не наломался, работы ему мало.

– Ниче, жена его ночью доломает…

– А ты приди да помоги человеку…

– Шефская помощь, го-го-го!

– Нашелся, помощничек, ты со своей справься…

Мужики расселись на бревнах, закурили. В середине – Колька Дымков. Ничто его не берет, собаку. Каким был двадцать лет назад, такой и есть. Ростом с пацана, а поперек себя шире, шея как у бугая, железная колода, а не человек. Сидит, похохатывает, щурится от дыма…

– В первую весну пахали мы круглосуточно, – рассказывает Дымков лениво, вроде нехотя: знает, что никто его не перебьет, все слушать будут. Рассказывает так, что сразу видно: это только начало, а дальше будет подвох. – Гектаров много, людей мало: за рычагами засыпали. Привезли раз обедать, собрались мы, а Игната нет. И трактора нет, не видно и не слышно. А он вот здесь пахал, у озера. Перепугались мы: черте что, средь бела дня трактор сквозь землю провалился. А камыш вокруг озера тогда сплошной был – стена. Это потом его на камышитовые плиты поскашивали. Смотрим, вроде просвет в нем, да какой просвет, дорога целая пропахана, а метрах в двадцати от берега, на чистой воде, одна только кабина трактора торчит. Заснул Игнат за рычагами и въехал в озеро. Ну, похохотали мы: хорошо, дескать, что двигатель заглох, а то уплыл бы наш Игнат к такой-то матери. Кричим, кричим – никто не отвечает. Делать нечего, разделся я, полез. А вода еще холодная… Залез в кабину, а Игнат там, жив-здоровехонек, храпит, аж пар изо всех дыр идет. Я его мать-перемать, а он мычит только и руками и ногами от меня отпихивается. Ну, растолкал я его, протер он глаза, увидел, что кругом вода, и побелел весь, задрожал и давай орать дурным голосом. «Колька! – кричит. – Я живой или нет, Колька?!»

И Дымков изобразил, как затрясся Игнат и начал ощупывать себя скрюченными пальцами: при этом выпучил от деланного ужаса глаза и губы у него тряслись. Мужики хохотали, и Игнат заливался вместе с ними, и сморщенное лицо его сияло: вот, мол, какие мы были, не вам чета.

Тихий предвечерний час опустился на село. В такое время только и посидеть на людях, поговорить неспешно о житье-бытье, о дне минувшем и дне завтрашнем. И хорошо, когда есть где собраться, и не просто так – тары-бары, а вроде как за делом.

Сидят мужики, курят, разговаривают. А пила тарахтит, чурбаки отваливаются один за другим, всё идет вроде само по себе, незаметно, между делом. И только когда распилено было последнее бревно, и умолк на приглушенной дробной очереди мотор, и стало неожиданно тихо —-все вспомнили про свои дела, засобирались.

– Ты давай почаще сюда, – сказал Дымков. – А то я здесь один остался, они ж все потом уже приехали…

– Будь здоров, Игнат!

– Покеда!

– Приезжай, не забывай Романовку.

– Если хочешь, мы тебе еще одну Третью Ногу сделаем…

– Будешь вроде капиталиста — на двух машинах сразу…

* * *

Вечером, допив самогон, осоловев и разомлев, Игнат разболтался.

– Жить, Галя, – хорошо! – говорил он. – Поверишь, так паскудно бывает иногда, дальше некуда. А вспомнишь, что живешь – и радуешься. Там ведь ничё не будет – брехня всё это. Я один раз умирал, двое суток без сознания валялся – там уже был, у самых дверей – ниче там нет. А люди не могут жить, не могут… Всё они собачатся, всё им надо больше, чем у других, всё не поделят чего-то. А чего делить? Будь ты хоть трижды богач, хоть трёх «Жигулей» купи – все равно три жизни не урвешь. Кому сколько суждено, а потом придет старик Кондратий и… Эх! Жизни, Галя, радоваться надо. Ра-до-вать-ся!

Игнат поднимал вверх указательный палец и проникновенно глядел на Галю мутными глазками.

Уснул он здесь же, в комнате, на диване, смахнув на пол круглую, как блюдо, салфетку с немудреной вышивкой. Он всегда засыпал в том доме, где работал. Хозяева его не будили: старухи, глядя на него, вспоминали, наверно, своих сыновей, разбросанных жизнью по далеким краям, какая-нибудь вдова или брошенка на секунду видела в нем своего мужа, хозяина, что спит усталый после работы, разбросав мосластые руки и ноги. А те, у кого в жизни всё хорошо, те просто жалели непутевого и одинокого Игната. Правда, у таких он бывал не часто.

* * *

Проснулся Игнат по деревенским меркам поздно, часов в семь. Тихий, ясный день занимался за окном. Голова не болела. Игнат почувствовал себя счастливым: дело он сделал, самогонки в свое удовольствие попил, с людьми душевно поговорил – что ещё надо?

Гали дома не было. Игнат съел оставшиеся грузди, выпил грибной рассол. Аж дрожь прошла по всему телу – полегчало.

С окраины донесся ровный, мощный гул мотора. «Урал», – подумал Игнат. – Сильная машина». Небесно-синий мотоцикл промелькнул под окнами и, взревев во весь голос, остановился. Игнат вышел во двор. Это был мотоцикл участкового Федора Костюкова, мужика лет под сорок, серьезного, малоразговорчивого. В Полудине он человек новый, ни с кем особо не знается. Говорили, гордится он тем, что сержант, а занимает офицерскую должность. Вечерами сидит дома за книжками, учится в Омской школе милиции. Против него никто ничего не имел: зла участковый никому не сделал…

– Здорово, Игнат, – ровно, не повышая голоса, сказал Костюков, заходя во двор. – Вижу, ты уже отработал.

– Отработал, – сказал Игнат, забыв поздороваться. – Чего это ты с ранья по селам раскатываешь? Ищешь кого?

– Да нет, к тебе я. Сказали, что ты здесь. Вот и приехал.

– Ко мне? – удивился Игнат. – Дровишек, что ли, напилить надо?

– Нет, какие дрова… – Костюков сморщился. – Тут такое дело, Игнат: заявление на тебя в райотдел поступило, понимаешь?

– На меня?!

– Пишут, что ты занимаешься незаконной пред… принимательской деятельностью, – выговорил наконец Костюков. – Калымишь, мол. А это не положено. Положено тебе пенсию получать – и ты её получаешь. А так – нельзя… Самодельное транспортное средство содержишь, без номера, разрешения от органов ГАИ нет.

– Да какое это к шутам «транспортное средство»! – передразнил Игнат – Это ж колымага!

– Все равно – не положено, – отрубил Костюков.

– Так что же теперь, – растерялся, сробел Игнат. – Выходит, запрещается мне дрова пилить, да? А как же люди?

– А что люди? – удивился Костюков. – Ты что, думаешь, люди без тебя не проживут? Тебя же просто так приглашают, привыкли потому что. Да и по дешёвке…

– Это так, – покорно согласился Игнат. – Люди-то проживут. А как же я буду, а?

– Да я бы на твоем месте давно это дело бросил! – загорячился Костюков. – Охота была на старости лет болтаться. Была бы польза какая, а то так – тьфу! Ночью б сторожил, днем рыбачил – чем не жизнь?

– Привык ведь я, Федор, – жалобно сказал Игнат. – Как лето, так и я на волю выезжаю, отдыхаю вроде…

– Привык, привык… – пробурчал Костюков. – Не могу я, Игнат. Я ж не сам себе начальник. Если напишут куда выше, что я тебе потатчик, то меня тоже по головке не погладят.

– Стой! – перебил его Игнат. – Я только щас раскумекал: выходит, кто-то из своих на меня написал, да? Из своих? Ну, чего ты молчишь?!

– Не знаю, – сказал Костюков. И видно было, что правда: не знает. – Заявление а-но-нимное, без подписи, значит. Написано только: «От граждан совхоза…»

– «От граждан»! – ахнул Игнат.

И сник. Сел на скамейку, маленький и жалкий.

– Да ты не бойся, – начал успокаивать его Костюков. – Тебе ниче не будет. Конфискуем только эту, колымагу твою, и всё. А так ничё не будет. Живи спокойно.

* * *

Холодным сентябрьским вечером участковый Костюков, вернувшись из командировки в город, пил дома чай. Гудел телевизор. Сидела в кресле жена.

– Чуть не забыл! – вскинулся вдруг Костюков. – Я ж в городе Игната видел!

– Ну и что он? – спросила жена.

– Точильщиком на базаре устроился, – сказал Костюков. – Помятый весь, грязный, морда опухшая. А вокруг эти шныряют, хмыри базарные, алкаши. Жалко мужика…

– Сам виноват, – сказала жена. – Жил бы и жил себе потихоньку. Чего человеку надо было?

По телевизору показывали, как наши играют в хоккей с канадцами.

– Ну их к черту! – сказал Костюков. – Выключай: завтра рано вставать.

– Куда это ты с утра собрался?

– По отделениям поедем. С депутатской группой, насчет зимовки.

– И опять домой только ночью заявишься, – заворчала жена, втайне, впрочем, гордясь мужем. – Своих дел тебе мало?

– Дура ты, – добродушно откликнулся Костюков. – Не для себя ж стараюсь…

* * *

Так и исчез из жизни села Игнат Федин. Как будто его и не было. Поговорили о нём и забыли. У каждого своих дел полно.

"Последний предприниматель" рассказ. Автор Сергей Баймухаметов из книги "Прописные истины"

Рассказ – Последний предприниматель, из книги – Прописные истины. Рассказы и повести. 1986 года издания. Советская проза.

Автор Сергей Баймухаметов.

"Последний предприниматель" рассказ. Автор Сергей Баймухаметов из книги "Прописные истины"

TELEGRAM BARCAFFE

Адаптивная картинка
Картинка при наведении
"Последний предприниматель" рассказ. Автор Сергей Баймухаметов из книги "Прописные истины"
7

Публикация:

не в сети 2 дня

Стеллочка

"Последний предприниматель" рассказ. Автор Сергей Баймухаметов из книги "Прописные истины" 4 942
Очень милая курносая и сероглазая ведьмочка, практикантка Выбегаллы и, видимо, симпатия Саши Привалова.
Комментарии: 7Публикации: 850Регистрация: 13-09-2019
Если Вам понравилась статья, поделитесь ею в соц.сетях!

© 2019 - 2024 BarCaffe · Информация в интернете общая, а ссылка дело воспитания!

Авторизация
*
*

Регистрация
*
*
*
Генерация пароля