“Чешиха!” рассказ из книги “Совдетство”. Автор Юрий Поляков

“Чешиха!” рассказ из книги “Совдетство”. Автор Юрий Поляков

26. Чешиха!

Я спустился на Большую Почтовую улицу и повернул налево. Здесь за время моего отсутствия, всего-то за два месяца, случились важные перемены: два черных деревянных дома стояли теперь с заколоченными крест-накрест окнами, а ведь еще весной тут кипела жизнь: сушилось на веревках белье, рылись в пыли куры, вился дымок из кирпичных труб, взлетала выше забора на качелях малышня. И вот — никого. Только мусор разбросан по земле, только крапива встала в человеческий рост да безутешная дворняжка, которую не взяли в новую многоэтажку, с тоскливой надеждой смотрит на меня, лежа на покосившемся крыльце.

А вместо третьего дома и вообще теперь пустырь, который, рыча, расчищает бульдозер. Значит, скоро выроют котлован, забьют сваи, привезут подъемный кран, бетонные блоки, потом — гору кирпича, и года через два-три здесь поднимется башня с балконами. Лида говорит, наше общежитие тоже скоро расселят, сначала дадут отдельную жилплощадь передовикам и ударникам труда, потом многодетным, а уж затем и нам, грешным, как любит выражаться дядя Коля.

Но Тимофеич заранее сердится и ворчит:

— Ушлют к черту на кулички, куда Макар телят не гонял!

Я так себе и представляю: колхозник в ушанке и телогрейке, хлопая длинным пастушьим кнутом, гонит стадо пестрых коровок, а следом едем мы в кузове грузовика, где уместились мебель, холодильник, телевизор, оцинкованное корыто, горшки с цветами, а я сижу на табурете и придерживаю на коленях аквариум со слитой на две трети водой и уговариваю рыбок не волноваться, а то икра пропадет.

Хорошо бы получить квартиру здесь, на Хапиловке! Во-первых, не надо менять школу, во-вторых, родня рядом, а в-третьих, отсюда с верхнего этажа наверняка будет виден наш Рыкунов переулок, домик Шуры Казаковой, и, если обзавестись биноклем, даже театральным, можно следить, ходит ли к ней домой помогать по математике выпендрежник Вовка Соловьев…

В мечтах и размышлениях я добрался до Чешихи и перед Буденновским поселком свернул в Рубцов переулок, оставив позади странный дом, похожий на терем с высокой трубой, идущей вдоль стены от самой земли. Говорят, его строили пленные немцы. Впереди, в конце улицы, виднелась узорная набережная Яузы, полускрытая плакучими ивами.

Бабушкин дом № 4, пятиэтажный, сложенный из серого «силиката», стоит в самом начале переулка. Чуть дальше, за забором, детский сад, обычно шумный, а сейчас, летом, тихий и пустой. За ним теснятся покосившиеся сараи, им тоже осталось стоять недолго. Половину двора накрывает древний тополь с таким огромным дуплом, что дети залезают туда, играя в прятки. Под деревом года три назад устроили курилку для школы шоферов, открытую в подвале — прежнем бомбоубежище. Лавки, сбитые из толстых шестиметровых досок, образуют букву «П», а посредине врыта по самые края большущая железная бочка из-под керосина. В нее бросают окурки. Во время перерыва между занятиями тут собиралось «подымить» полсотни будущих водителей.

Когда я, даже не помышляя об опасности, появился во дворе, там, развалившись на лавках, курили два пацана подозрительного вида. Один, здоровый, постарше меня, был одет в мятые брюки и затрепанный школьный китель с золотыми пуговками на груди. Замурзанную ученическую фуражку без кокарды, с треснувшим глянцевым козырьком он надвинул на глаза, форменный ремень намотал на кулак таким способом, что пряжка закрывала пальцы, точно кастет. Когда я пошел в первый класс, «старую» форму носили только отпетые второгодники — все поголовно хулиганы. Второй незнакомец, примерно мой ровесник, щуплый, болезненный, щеголял в тельняшке и черных клешах. В руках он крутил финку, словно фокусник тросточку.

— Эй, американец! — тонким, противным голосом окликнул меня «морячок». — Суши весла, разговор есть!

—Сюда иди, фофан! — хриплым басом приказал «второгодник».

От страха я ощутил в теле звенящую невесомость. Кругом, как назло, не было ни души. Двор точно вымер. Я сделал вид, будто не услышал окрика, и прибавил шагу, чтобы проскочить в спасительный бабушкин подъезд. Но не тут-то было! Они встали и вроде бы вразвалочку, на самом деле быстро двинулись мне наперерез, причем щуплый оказался точно передо мной, а «второгодник» сзади. На ногах у них были спортивные полукеды — в таких ходят на тренировки.

— Куда канаем? — поинтересовался «морячок», играя ножом.

Я почувствовал холод под ложечкой, постепенно распространявшийся по всему телу, и машинально сказал глупейшую правду:

— К бабушке…

— К бабушке? А что в корзиночке, внучек? — передразнил «второгодник» и больно ткнул меня пряжкой в бок.

— Ого, маска! — воскликнул хилый. — В Яузе нырять собрался? Поможем. В кульке что?

— Сухой корм для рыбок.

— Корм? Фу! А в коробочке?

— Желатин.

— Параша. Деньги есть, фазан?

— Нет, — почти не соврал я.

«Морячок» хлопнул меня по карманам и, услышав предательский звон мелочи, нехорошо ухмыльнулся.

— За вранье отдельно ответишь. Лупари покажь! — приказал «второгодник».

— Это не мои… — пересохшими губами прошептал я.

— Догадливый, уже не твои! — Он рывком снял с меня очки и нацепил на себя. — Ну как мне, Серый?

— Класс! Ну ты, Корень, прямо вечерней лошадью из Чикаго! Твой размерчик! — заржал здоровый. — Да и курточка, сдается мне, тоже не твоя, внучек? Дай-ка померить!

Я, беспомощно щурясь от ядовитого солнечного света, начал прыгающими пальцами расстегивать пуговицы, когда за спиной послышалось знакомое тарахтение: со стороны Буденновского городка в переулок медленно въехал желто-синий милицейский мотоцикл с коляской, а за рулем сидел наш родной участковый Антонов и бдительно озирал окрестности.

— Атас! — тихо предупредил «второгодник».

— Одно слово легавому скажешь, от бабушки не выйдешь! — дохнув на меня табачной гнилью, предупредил Корень и спрятал финку.

Он мгновенно вернул очки на мой вспотевший от ужаса нос. В следующее мгновение шпану как ветром сдуло. Они молниеносно, в один прыжок, перемахнули забор и затерялись между сараями, обросшими высокой крапивой. Я остался стоять столбом, чувствуя во всем теле — от ступней до макушки — позорную дрожь. Меня так трясло, что очки соскользнули с мокрой переносицы — я едва успел их поймать.

Мотоцикл, ныряя в выбоины с дождевой водой, свернул во двор и затормозил рядом. Антонов посмотрел на меня с сомнением, потом все-таки узнал и сурово улыбнулся железными зубами:

— Знакомые лица! Ты же Полуяков с маргаринового общежития, вроде бы так?

— Д-да…

— Юра?

— Ага…

— Сын Лидии Ильиничны?

— Да-а-а…

— А чего весь дрожишь?

— Не дрожу…

— Ладно, допустим. А здесь что делаешь? Место не для прогулок.

— К бабушке иду.

— Ну чистая Красная Шапочка. Только вместо корзинки авоська. И что от тебя эти шалопаи хотели?

— Ничего.

— Допустим. А вырядился-то! Как на Первое мая! Или у бабушки сегодня день рождения?

— Н-нет… Просто мы с мамой в «Детский мир» ходили…

— Вижу! Балуют тебя родители. Цени! Вторая попытка. Чего от тебя эта шпана хотела?

— Ничего.

— А не врешь?

— Нет. Честно! Просто поговорили…

— О чем?

— О… разном… вообще…

— А если вообще, почему тогда вибрируешь? «Поговорили»… За такие разговоры в колонию отправляют. Ты их раньше видел?

— Нет.

— И как зовут, не знаешь?

— Не знаю.

— Точно?

— Точно…

— Грозили?

— Нет.

— Ясно.

— А вы разве теперь здесь работаете?

— Там же я, где и раньше. Смежник приболел. Погнался за такой же шпаной и в больницу попал. Попросили меня за его участком пока приглядеть. Может, тебя домой отвезти, парень?

— Спасибо, мне еще в парикмахерскую…

— Ну ты вразнос сегодня пошел! Ладно, думаю, тебя они больше не тронут. Но смотри, если что… Где опорный пункт, знаешь?

— Знаю.

— Какой у бабушки подъезд?

— Второй.

— А квартира?

— Двенадцатая.

— Это куда малахольный пацан все время скорую помощь вызывает?

— Ага…

— Вот беда-то! Шагай! Обожду, пока в парадную зайдешь.

Я на ватных ногах направился к двери, с ужасом сердца подозревая, что мои враги притаились за дверью и набросятся на меня, едва я войду, но там никого не оказалось. Кстати, подъезд у бабушки Ани на редкость чистый и аккуратный, даже удивительно для такого бандитского места: ни одной черной сосульки на потолке, ни единой неприличной надписи на стене, кроме: «Ленка + Колька = любовь». Только кошками здесь пахнет, как и везде.

Дойдя до площадки между вторым и третьим этажами, я присел на крапчатый подоконник, чтобы дождаться, пока утихнет дрожь в коленях, и внимательно сверху осмотрел окрестности: хулиганы, чуть не ограбившие меня, кажется, исчезли. Про то, чем могла закончиться встреча с местной шпаной, я старался не думать, но воображение упорно подсовывало самые жуткие картины. Вот я вхожу в комнату, и Лида смотрит на меня с обиженным изумлением: «Сынок, а где же новая курточка?» «Продал за три сольдо», — деревянным, как у Буратино, голосом отвечаю я. «Шутишь?» — «Да уж какие шутки…» «На Чешихе раздели? — догадывается, играя желваками, Тимофеич. — Какой же ты мужик после этого? Средь бела дня! Спасибо, портки оставили! Где эти гопстопники на тебя наехали? Найду и разделаю, как бог черепаху!» «Они все с ножами ходят!» — пугается Лида. «И мы не с зубочисткой!» «Не пущу-у-у!» — Она, раскинув руки, заслоняет собой дверной проем.

А может, вместо бокса заняться борьбой? На втором этаже церкви, над боксерами, как раз секция самбо, это так и расшифровывается: самооборона без оружия. То, что надо! Гуляю, как обычно, по Чешихе. Подкатывают ко мне два таких же субчика, одного я кидаю через бедро, а у второго, специальным приемчиком выбив финку, заламываю за спину руку, и он, изнывая от боли, униженно молит: «Сдаюсь, больше так не буду…» То-то!

Я даже повеселел, воображая, как жестко разделаюсь с Корнем и Серым.

Конечно же в этот момент по удивительному стечению обстоятельств мимо пройдет Шура Казакова собственной персоной, пусть даже с выпендрежником Соловьевым, который жутко сдрейфит и смоется без оглядки. Нет, не так… Вовке я тоже заломлю руку и грозно спрошу: «Ну, так кто же на самом деле придумал обидную кличку Коза?» «Я, я, я… придумал… Больше не повторится… — заплачет он. — Отпусти!» Я отпущу — и Соловьев, хныча, убежит, а Шура застынет в изумлении, ее зеленые глаза округлятся от жадного восторга. «Ах, я не знала, что ты такой сильный!» «Первый мужской по самбо», — небрежно брошу я, медленно достану из бокового кармана и надену на нос темные очки, чтобы прохожие не узнали знаменитого спортсмена.

Внизу вдоль тополей, сразу ставших темно-зелеными, медленно проехала коричневая (на самом деле бежевая) «Волга» с высоким застекленным багажником, его зовут почему-то сараем. Над лобовым стеклом — на ножке круглая фара с красным крестом, а сбоку надпись: «Помощь на дому». Однако у второго подъезда неотложка не остановилась, а проследовала дальше. Слава богу!

В трехкомнатной квартире, кроме бабушки и тети Клавы, живут еще две семьи. Гольдинеры: Лия Давыдовна с сыном Эдиком, инженером, который недавно женился и привел в дом «новую жиличку» Риту, улыбчивую девушку с глазами цвета спелой черешни. Но она взяла моду так часто мыться в общей ванне, что тетя Клава злится, называя ее «нудиной». А Лия Давыдовна после свадьбы, чтобы не мешать молодым отдыхать после работы, постоянно сидит вечерами, когда стемнеет, на кухне, хотя ничего не готовит, а просто читает книгу со странным названием «Шолом Алейхем».

Вторая семья — Корнеевы: дядя Жора, тетя Катя и Сева, их сын, он тоже шестиклассник, перешел в седьмой, но вымахал на полголовы выше меня, хотя я, между прочим, на физкультуре стою в шеренге четвертым. В прошлом году, весной, тетя Катя заболела и так сильно похудела, что я после летних каникул ее не узнал. Бабушка Аня шепотом объяснила мне: рак. Взрослые это слово произносят с каким-то обреченным ужасом. Врачи оказались бессильны, но есть еще целебный гриб чага, он растет высоко на березах. Дядя Жора попросил Тимофеича изготовить на заводе железную палку, которая свинчивается вроде бамбуковой удочки, и достигает четырех метров в длину, а на конце приклепана острая, как нож, зубчатая пластинка.

Палку сделали из легкого, но прочного оборонного сплава, и Тимофеич по частям выносил ее с завода, за что пришлось охранникам отдать пол-литра спирта, но с Корнеевых он не взял ни копейки, ведь люди должны помогать друг другу. Дядя Жора ездил с этой палкой в дальние леса Подмосковья и сшибал с берез чагу, она чем выше на них растет, тем целебнее. Гриб этот мельчат на терке, как морковь, а потом заваривают наподобие чая — только в термосе. Сначала тете Кате в самом деле стало лучше, она повеселела, гуляла во дворе, но потом ослабела, пожелтела и слегла окончательно.

Сева же решил, будто его маму неправильно лечат, не теми таблетками и уколами, а значит нужен настоящий доктор, с пониманием. Он стал звонить по «03», умоляя, чтобы спасли его маму, и давал свой адрес. Поначалу скорая помощь думала, будто произошел какой-нибудь несчастный случай, срочно приезжала, врач осматривал тетю Катю и мягко объяснял: случай, конечно, тяжелый и вызывает сочувствие, но обращаться следует к специалистам. Однако упорный Сева продолжал вызывать неотложку, надеясь, что кто-нибудь разберется и поможет. Медики снова приезжали, сердились, мол, вам же человеческим языком объяснили: «Казус инкурабилис!»

Упорный Сева не унимался, снова звонил, его узнавали, ругали, он вешал трубку и опять набирал «03», пока не нападал на нового, ничего не знающего доктора. Но таких вскоре не осталось. Тогда Сева научился менять голос, говорил, как шпионы в кино, через платок, давал для отвода глаз номера соседних квартир, а потом караулил неотложку во дворе и, плача, молил очередного врача спасти маму. Его вызывали к директору школы, таскали в детскую комнату милиции, грозились отправить в больницу для умалишенных детей… Дядя Жора его сначала просил, потом ругал, бил, а после, махнув на все рукой, стал редко бывать дома.

— У жены рот землей обметан, а он вином горе заливает и веревочкой завивает! — ворчала бабушка Аня.

Что означает «завивать горе веревочкой», я так и не понял, даже дядя Коля Черугин не смог мне объяснить, сказал:

— Есть такое фигуральное выражение.

Поднявшись на третий этаж, я привычно два раза нажал кнопку звонка и стал ждать, рассматривая названия газет и журналов. Корнеевы выписывают «Вечернюю Москву» и «Работницу», у Гольдинеров вырезками обклеен весь ящик: «Правда», «Литературная газета», «Новый мир», «За рубежом», «Наука и жизнь», «Юность», «Иностранная литература». И только у тети Клавы и бабушки Ани ящик без единого названия, зато с замком.

Эх, плохой из меня вышел ликвидатор безграмотности — никудышный!

“Чешиха!” рассказ из книги “Совдетство”. Автор Юрий Поляков

Пцыроха

Пересменок

Все гансы – жмоты!

После продолжительной болезни

Мы идём в баню!

Адмиралиссимус

Глупости

Угроза человечеству

Двор с нехорошим названием

Гарем Фиделя

Странная девочка

Старье берем!

Мушкетеры короля

День чистых рук

Воспитание честности

“Пистоли” и КГБ

Страна оживших снов

Сумасшедший дом

Как я стал человекообразным попугаем

Кремлёвское мороженое

Как я потерял друга

Племянник вельмож

Роддом у кладбища

Самозваные улицы

Секретный контролер

Такси при коммунизме

Чешиха!

Надомницы

Бабушка-двоечница

Как меня оболванили

Букет васильков

“Чешиха!” рассказ из книги “Совдетство”. Автор Юрий Поляков

TELEGRAM BARCAFFE

Адаптивная картинка
Картинка при наведении
Приглашение в телеграм-чат BarCaffe

Вас всегда ждут и всегда рады в телеграм-чате BarCaffe

Приглашение в телеграм-чат BarCaffe

Так же с Вами всегда рад общению наш виртуальный ИИ бармен в BarCaffe

“Чешиха!” рассказ из книги “Совдетство”. Автор Юрий Поляков
6

Публикация:

не в сети 1 месяц

Стеллочка

“Чешиха!” рассказ из книги “Совдетство”. Автор Юрий Поляков 4 946
Очень милая курносая и сероглазая ведьмочка, практикантка Выбегаллы и, видимо, симпатия Саши Привалова.
Комментарии: 7Публикации: 850Регистрация: 13-09-2019
Если Вам понравилась статья, поделитесь ею в соц.сетях!

© 2019 - 2024 BarCaffe · Информация в интернете общая, а ссылка дело воспитания!

Авторизация
*
*

Регистрация
*
*
*
Генерация пароля