“ПО СЧЕТАМ” глава двадцать вторая из повести “ЛЯЛЯ”. Автор В. К. Стебницкий

Пролог…

Яворский стремительно угасал. «Недели две», — сказал осмотревший его Савельев, когда Ляля вышла его проводить. Выслушав её отчёт о предпринятых мерах, кивнул: «Продолжайте».

— Плохи мои дела? — спросил Яворский, когда она вернулась и опустилась в кресло. — Можете не говорить, по вам всё видно. — И, переходя на ты, как это иногда случалось теперь между ними, добавил: — Ты никогда не умела играть. Наверное, ты единственная, кто не опускался до этой пошлости. По тебе всегда было видно всё, что ты думаешь.

Он помолчал, отдыхая. С каждым разом ему всё больше времени требовалось на то, чтобы собраться с силами. Наконец он набрал побольше воздуха и продолжил:

— Сначала мне это казалось в тебе невероятно притягательным. Потом стало раздражать: нельзя же быть такой простушкой, думал я и старался не появляться с тобой в одной компании, чтобы наши отношения не стали известны всей Москве. — И он опять надолго замолчал, глядя в одну точку.

Ляля ничего не отвечала. Просиживая рядом с ним часами, она вязала какое-нибудь рукоделие, вот и теперь в её руках ловко мелькал крючок. Подняв на него глаза — не спит ли? — она встретилась с его пристальным и грустным взглядом.

— Ты изменилась. Я рад, что у тебя всё сложилось хорошо… Простишь ли ты меня когда-нибудь?

Ляля вздохнула и опустила вязание.

— Алексей Дмитрич, вы устали. Так нельзя. Вам надо поспать!

— Как холодна! Царица! — Яворский улыбнулся. — Замучил я тебя разговорами, бедная моя. Сначала похитил твою невинность, потом бросил, а теперь ещё изволь мой предсмертный бред выслушивать. Всё-всё, молчу!

И он закрыл глаза. Довольно долго он оставался недвижен, его восковые руки покоились поверх одеяла как неживые — казалось, он действительно спит. Но по движению ресниц Ляля видела, что он о чём-то размышляет. Вдруг он открыл глаза и заговорил, как будто продолжая вслух то, о чём думал.

— Когда я был мальчиком, мы жили за Тверской заставой. Моя мать овдовела, когда мне шёл десятый год. Остались мы с сестрой Машей, двумя годами моложе меня. Мать была властная, неласковая женщина. Всё хотела из нас чего-то… Сколько помню, старался доказать ей, что я что-то стою. Учился я средне. То и дело слышал от неё: «Твой отец был ничтожеством, и ты такой же никчёмный растёшь!» Дома у нас почти никто не бывал, поговорить было не с кем, и я стал писать… Когда меня первый раз напечатали, я гордо принёс ей журнал. И знаешь, что она сказала? «Алексѝс, тебе пора уже о карьере думать!» Подержала журнал, захлопнула и — отложила в сторону. — Он помолчал, опять собираясь с силами. — Знаешь, я, наверное, всю свою дурацкую жизнь мстил ей. Это меня ничуть не оправдывает, но, сколько себя помню, с каждой женщиной мне хотелось доказать — не ей, прежде всего себе! — что я не ничтожество. Доказать — и вышвырнуть из своей жизни, и чтобы она жалела, и плакала, и умоляла вернуться! Господи, на что ушла жизнь? Пошлая мелодрама…

— И ведь знаешь что? — продолжил он после длинной паузы. — Как только не стало матери и больше не было нужды кому-то что-то доказывать, я вдруг потерял всякий интерес к писательству. Исписался досуха! Выходит, только этой злостью и досадой всё и питалось…

Ляля перестала вязать: в комнате темнело, а зажигать лампу отчего-то было неловко. Она сидела в своём кресле и смотрела в окно на сгущающиеся сумерки. Стало вдруг до слёз жаль этого старого и, в сущности, несчастливого человека.

— А ведь я грешна перед вами, Алексей Дмитрич, — заговорила она неожиданно для себя самой. — Помните ту кошмарную рецензию в «Московских ведомостях»?

Яворский посмотрел на неё откуда-то из своего далека. Было видно, что он силится вспомнить и не может.

— «Водевиль», — подсказала Ляля.

На его исхудавшем, заострившемся лице сменяли друг друга поочерёдно противоречивые чувства. Наконец свет узнавания и догадки осиял этот почти уже иконный лик.

— Так это всё-таки была ты?! До меня доходили какие-то разговоры, но я не мог и не хотел верить. Чтобы меня, именитого литератора, так отделала девчонка! Прости…

— Ах, оставьте. Пустяки! Я была очень зла, и оскорблена, и несчастна.

— Ну, стало быть, мы квиты, — Яворский попытался рассмеяться. — Но ты хороша! Я был неправ, когда разбранил твой слог. Тебе следовало писать прозу… И ещё не поздно начать — ты молода!

Иногда Лялю подменяла Баронесса, как шутливо называл свою крестницу Яворский. Уходя от него, Ляля не переставая думала о том, как сложилась бы его и её жизнь, не встреться они тогда так нелепо. Павлу было известно о Яворском: между ним и Лялей не было секретов. Правда, она ему раскрылась не сразу — как и он ей. Оба они были не из тех людей, которые выворачивают душу наизнанку даже перед близким человеком. Они узнавали друг друга понемногу и более обиняками, чем долгими разговорами. Когда Ляля пыталась припомнить, говорила ли она Павлу то или это, то это почти всегда оказывались короткие замечания между делом. И тем не менее эти двое знали друг друга лучше и глубже, чем самые многоречивые супруги.

Предложение снова начать писать насмешило Лялю. Ей казалось, Яворский говорил не всерьёз, а только чтобы избавить её от вины за ту глупую выходку. Но мысль о том, что она могла бы оставить по себе след в виде книги, приятно грела сердце.

Яворский протянул почти ещё месяц и тихо умер во сне. Ляля была рядом с ним до последнего его вздоха.

В. К. Стебницкий

***

Пролог…

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая 

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая 

Глава семнадцатая 

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

продолжение…

7

Публикация:

не в сети 2 дня

Роман Ойра-Ойра

“ПО СЧЕТАМ” глава двадцать вторая из повести “ЛЯЛЯ”. Автор В. К. Стебницкий 152
...из отдела Недоступных Проблем. Горбоносый. Зимой надевал «зелёное пальто с барашковым воротником».
Комментарии: 2Публикации: 24Регистрация: 08-09-2019
Если Вам понравилась статья, поделитесь ею в соц.сетях!